Вы здесь

Дедушкин поступок

«Родилась ты Люся  в рубашке, да только счастье твое фашисты украли» -  так бывало говорила мне моя бабушка Дуня.

* бабки-повитухи- так называли в старину акушерок, обратили внимание на то, что если тельце новорожденного полностью покрывает околоплодный пузырь, то жизнь ему предстоит долгая и счастливая. Этот самый пузырь и получил образное название сорочки. Современные акушерки подтвердят, что явление это очень редкое.

Я родилась 18 декабря 1941 года в городе Кондрово. В ту морозную зиму в деревенском доме и хозпостройках располагались не только хозяева – семья  Глинских, но и немецкие солдаты, приходившие, как темнело, ночевать. Оккупанты вели себя нагло, как владельцы всего вокруг, вот и редкую пеленочку-сорочку с младенца, положенную бабушкой заботливо  в сундук, немецкий солдат, увидев, отобрал и аккуратно упаковав, отправил вместе с другими отобранными у местных жителей вещами посылку своей семье, вероятно считая, что нашёл и для своего ребенка в Германии немного удачи. Но у советских людей он её не забрал. В январе их уже выбили из города наши войска. Но с осени они похозяйничали.

Мой Дедушка Александр Николаевич Глинский не был военнообязанным –  возраст уже за пятьдесят, да и туберкулезом болел. Но, не обращая на это внимания, он всегда трудился:  работал мастером на Троицкой фабрике и хозяйство при доме держал большое. Все делал сам: плотничал, бочки мастерил, шкуры выделывал, лапти плел, пчел держал, корову, лошадь. Такой вот настоящий русский мужик, только по родителям… поляк.

В Первую мировую он со своими родителями уехали от немецкой власти в Россию. Да вот спустя полвека все равно они его догнали. Руки опускать, когда наши войска стали оставлять город, не стал. Со своей старшей дочерью Любой, моей мамой,  хоть и была она в положении мною, перевезли с разбитого элеватора зерна, потом его мололи на сделанной им ручной мельнице. Зарыли в подполе под бочками с капустой продукты. А самое интересное, что он спрятал лошадь и корову. Отгородил в сарае стену из кругляка, в потолке проделал люк, а стены обложил землей и соломой с навозом. С фабрики, он ходил туда закапывал какие-то приборы, которые наши не успели вывезти, принес полотно-транспортерную ленту. Так вот проделал отверстия в ней и поднимал рычагом скотину так, что бы она висела, и не могла бить копытами. Навоз он вмазывал в стену, поил и кормил скотину, когда солдат в доме не было через верхний люк, сам доил корову, что бы потом днем молоко выпили домочадцы. 

А семья была большая. Жена Евдокия была в положении, кстати, это был не последний их ребенок. 10 мая 1945 года у нас в семье родился последний по возрасту их сын Валерий. А зиму 41-го в доме с ними были дочери: 
• Любовь – 20 лет,
• Валя – 14 лет,
• Клава – 9 лет, 
• Лида – 6 лет,
• Роза – 3 года.

Сыновья Михаил и Леонид уехали учиться и, слава Богу, в оккупации не были. Хотя Лёня в 42-м вернулся полуживой из блокадного Ленинграда, и семья спасала его от смерти ещё долгие годы.

Кроме детей, дедушка взял к себе домой мать зятя (моего папы), мою бабушку Катю, и мать мужа сестры моего папы. Я до сих пор с глубоким уважением вспоминаю этот дедушкин поступок, который характеризует его как настоящего человека.

Уже когда немцы вошли в Кондрово, моя мама, находясь на девятом месяце беременности мною, очень волновалась за свекровь. Они с моим папой поженились недавно, в январе, переехали к нему в родовой дом на улице Пушкина около Кондровкой фабрики. Сразу после наступлением войны папа ушел добровольцем на фронт. До этого он участвовал в Белофинской войне, потом работал директором Дома Пионеров.

Дедушка дочь не отпустил, а запряг лошадь и поехал в Кондрово. Да так приехал, не поверил своим глазам. В доме все было перевернуто, одна старушка лежала без чувств, а вторая висела в петле на дверном проёме. За сына – коммуниста кто-то пришёл рассчитаться, но старушка не умерла, и дедушка её вытащил из петли. Их обоих он привез к себе домой, хотя  понимал, что могут узнать, кого в доме приютил, и что продуктов на детей-то не много. Но привез и заботился как о своих родных. Бабушка умерла в конце войны, а бабушка Катя дождалась своего сына – моего папу с фронта живым.
Спас дедушка и дочь свою – мою маму. Она очень была красивая. Поэтому он её навозом и сажей перепачкал, одел в старую одежду, которой скотину закрывал, и в будке вместо застреленной немцами в первый день собаки «определил», солдатам говорил, мол, дочка моя, «дурочка» - умом тронутая. Так мы с мамой от немцев и прятались: я в животе у неё, а она из будки на них по-собачьи лаяла. Когда немцы уходили, мама перебиралась в дом или сарай.

Когда я родилась, стало еще труднее. Нужно было кормить меня грудью,  а прятаться холодно. Но и тут божья помощь – моя бабушка Дуня рожает Галю, мою тётку, только младше меня. Дедушка и моя мама уходят прятаться от немцев в заброшенные корпуса фабрики, а я и Галя питаемся вдвоем  молоком, она – материнским, а вот я «бабушкиным».

Дедушка мог и в доме с семьей оставаться – очень опасно было ночью пробираться назад в дом корову доить и кормить. Можно было нарваться на немцев, а он не хотел на немцев работать. Они забирали всех жителей снег с дорог чистить, укрепления строить. Работать то он любил, но не против своих же.

Ещё у нас интересная история в семье есть про немцев именно.

Немцы приходили в избу ночевать, на стол доставали продукты, им бабушка картошку ставила вареную, щи, капусту квашенную. А Розке нашей было всего три года, не понимала она что к чему. Не боялась их совсем, и вот они амуницию свою скинут, сядут ужинать, и она к ним. И не гоняли Розку немцы, наоборот, на коленях держали и конфетами угощали.

А в один морозный вечер, немцы ужинали, а все дети сидели на печи. Взрослые в сарае, а детей вроде солдаты не выгоняли. И вот по детской шалости стали старшие девчонки говорить Розе, скажи что немец - дурак. Та и стала обзываться, и звонко смеяться вместе с сестрами. Немцы русского не знали, но что над ними смеются – поняли, да тут ещё и наступление наших. Вот один и схватил винтовку, наставил в кучу детей, передернул затвор и прицелился.. так бы и убил, да и тут уберегло.. один из немецких солдат увидел это, подскочил и ударил по ружью снизу, и выстрел пришёлся в потолок. А потом его по-мужски кулаками стал бить и за дверь вытащил… Сам вернулся, стал что то детям говорить, успокаивать. А потом сел на лавку под ними возле печки, достал фотографию, стал смотреть и плакать… Когда потом этот момент вспоминали в семейных разговорах, мне почему то очень хотелось что бы это солдат вернулся бы живым к своим детям, потому что он просто немец, а не фашист.

Конечно, задержись бы немцы дольше на Кондровской земле, и корову бы нашли, и маму, но наши солдаты все сделали, чтобы быстрее нас освободить и с боями выбили врага.

Наш папа написал письмо, и получил долгожданную весточку, что все его близкие живы и здоровы, и растет и ждет его дома дочь.

И мой папа дослужил до Победы. Служил старшим радиотелеграфистом в артиллерийском полку. Воевал на Ленинградском, Карельском и Прибалтийском фронтах. И самое яркое моё впечатление о нем, когда я впервые его увидела. Когда он пришёл с фронта, в выбеленной войной гимнастерке с орденом Красной звезды и двумя медалями «За отвагу» на груди.

Мы с мамой, мне три года.
Мы с моими тётями: Галей, Клавой, Розой и Лидой. Я самая маленькая вверху.